УДК 004.8 Искусственный интеллект
Статья посвящена сравнительному анализу зарубежных моделей правового регулирования дипфейков (deepfakes) в США, Европейском союзе, Китае с целью выявления оптимальных подходов для формирования эффективной политики правового регулирования в Российской Федерации и Республике Казахстан. На основе сравнительного анализа выделены такие ключевые элементы эффективного регулирования, как обязательная маркировка синтетического контента, технические и организационные требования к разработчикам ИИ, прозрачные механизмы модерации, расширенные права субъектов данных и дифференцированная ответственность провайдеров. Формулируются предложения по развитию российского и казахстанского законодательства в сфере искусственного интеллекта.
дипфейки, правовое регулирование, искусственный интеллект, маркировка синтетического контента, национальная безопасность
В последние годы наблюдается расширение сфер применения технологий дипфейков – от создания изображений, аудио- и видеоконтента до использования в политике, здравоохранении, финансовом секторе, транспорте и образовании. При том, что дипфейковые технологии являются быстро и широко развивающимися, они одновременно являются малоизученными [1], хотя юридическая наука активно включается в изучение правовых инструментов, связанных с дипфейками, предлагая различные концепции их регулирования.
Для правовой системы использование дипфейков порождает новые вызовы, связанные с нарушением таких фундаментальных прав человека, как право на неприкосновенность частной жизни, защиту персональных данных, чести и достоинства. Для правоохранительных органов и судебной системы дополнительную сложность представляет выявление, расследование и правовая квалификация правонарушений, совершенных с применением технологий искусственного интеллекта. Существенным фактором остается недостаточная подготовленность следователей, судей и адвокатов к работе с цифровыми доказательствами и алгоритмами ИИ. Усиление общественной опасности подобных деяний и появление новых форм злоупотреблений выявляют пробелы в институтах юридической ответственности.
Вместе с тем их использование открывает широкие возможности для творчества, науки и инноваций, а в ряде случаев может рассматриваться как форма реализации свободы выражения мнений [2]. С применением дипфейков воссоздаются образы исторических личностей, разрабатываются виртуальные музейные экспозиции, создаются вспомогательные технологии для лиц с ограниченными возможностями. «Так, определенным людям, потерявшим в результате болезни или аварии возможность разговаривать, данные приложения помогут синтезировать голос, практически не отличающийся от их натурального» [3].
Следовательно, ключевая задача правового регулирования дипфейков заключается не в запрете технологии как таковой, а в выработке баланса между ее легитимным использованием «во благо» и предотвращением нарушений прав и свобод человека. При этом, как отмечает Добробаба М. Б. «перед законодателем стоит задача разработать и внедрить комплекс мер, применение которых позволит минимизировать возможность нарушения прав граждан дипфейк-технологиями» [4].
Поиск оптимального баланса видится в анализе и обобщении зарубежного опыта правового регулирования дипфейков, на основе которого возможно определить правовые инструменты, а их совершенствование будет способствовать защите личных прав и интересов граждан, обеспечению безопасности и стабильности в информационном пространстве.
Одними из первых нормативных шагов, направленных на противодействие злоупотреблениям дипфейк-технологиями, стали меры, принятые в Соединенных Штатах Америки на уровне отдельных штатов. Так, в 2019 году в штате Техас был принят Закон S.B. No. 751, которым установлена уголовная ответственность за создание и распространение сфальсифицированных видеоматериалов с умыслом повлиять на исход избирательного процесса.
Дальнейшее развитие правового регулирования получило отражение в законодательстве штата Калифорния, где с 1 января 2025 года вступил в силу Закон о защите демократии от дипфейкового обмана (АВ 2655). Указанный акт возлагает на онлайн-платформы обязанность в течение 72 часов с момента уведомления удалять контент, который в период за 120 дней до выборов является существенно вводящим в заблуждение.
Наряду с регулированием политических дипфейков, значительное внимание в США уделяется борьбе с порнографическими нейрофейками. В ряде штатов, включая Индиану, Техас и Вирджинию, установлена уголовная ответственность за распространение порнографических дипфейков, предусматривающая наказание в виде лишения свободы сроком до одного года. В таких штатах, как Флорида, Южная Дакота и Вашингтон, на законодательном уровне в понятие детской порнографии были включены дипфейковые материалы. Особенно жесткий подход реализован в Луизиане, где с августа 2023 года предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок от пяти до двадцати лет за создание или распространение дипфейков, изображающих несовершеннолетних.
Анализ указанных примеров свидетельствует о том, что в США правовое противодействие дипфейкам носит децентрализованный и фрагментарный характер, охватывая преимущественно сферы избирательных процессов и защиты от порнографических злоупотреблений. Подобная модель регулирования обусловлена федеративным устройством государства и отсутствием единого федерального закона, комплексно регулирующего использование дипфейк-технологий. Опережая законодательство, ряд IT-компаний (Google, Microsoft, Adobe) уже начали встраивать невидимые метки в генерируемые изображения и аудио, позволяющие впоследствии обнаруживать их происхождение (подчеркивается важность «цифровых водяных знаков») [5].
В отличие от американского подхода, Европейский союз формирует более системную и унифицированную модель регулирования, интегрируя вопросы, связанные с дипфейками, в рамки общеевропейского цифрового права. Данная модель основывается на сочетании норм о защите персональных данных, обязанностях цифровых платформ и принципах прозрачности функционирования цифрового контента.
Ключевое значение в этом контексте имеет Регламент ЕС 2016/679 (GDPR), устанавливающий правовой режим обработки персональных данных. Хотя данный акт прямо не упоминает дипфейки, его положения применимы в тех случаях, когда такие материалы содержат персональные данные, включая биометрические характеристики – изображение лица или голос человека (статья 4 GDPR). Статьи 6 и 9 Регламента закрепляют требование наличия законных оснований для обработки персональных данных, в том числе согласия субъекта, а статья 17 предоставляет право требовать удаления соответствующей информации, что может распространяться и на дипфейковый контент.
Значительный вклад в формирование общеевропейского подхода внес Закон ЕС об искусственном интеллекте (Artificial Intelligence Act, 2024), являющийся первым обязательным нормативным актом, комплексно регулирующим использование ИИ. В числе прочего он содержит положения, направленные на противодействие недобросовестному использованию синтетического контента. Так, статья 50 (пункт 4) закрепляет обязанность указывать факт генерации или модификации изображений, видео- или аудиоматериалов с применением искусственного интеллекта. Принципиально важным является то, что европейский законодатель делает акцент не на запрете такого контента, а на информировании пользователей о его искусственном происхождении. Этот первый всеобъемлющий акт о ИИ вводит риск-ориентированный подход: запрещает «неприемлемые» применения ИИ и устанавливает требования прозрачности.
Центральным нормативным актом, закрепляющим данные подходы, является Акт о цифровых услугах (Digital Services Act, DSA, 2022). Он устанавливает обязанности онлайн-платформ по выявлению, маркировке и удалению незаконного контента, включая дипфейки. Особая ответственность возлагается на крупные платформы и поисковые системы, которые обязаны активно противодействовать системным рискам, связанным с распространением дипфейков и их потенциальным воздействием на демократические процессы, публичный дискурс и избирательные кампании [5, с. 301-302].
При этом DSA закрепляет важные процессуальные гарантии защиты прав пользователей. Так, статья 17 обязывает платформы при удалении контента уведомлять его автора и указывать правовые основания принятого решения. Дополнительные статьи (20-24) предусматривают создание внутренних механизмов рассмотрения жалоб, возможность обжалования решений о модерации, обязанность информирования пользователей о причинах ограничений, соблюдение принципа пропорциональности при приостановлении сервисов, а также ежегодную публичную отчетность о практике модерации.
В совокупности данные нормы формируют модель ответственного цифрового посредничества, при которой онлайн-платформы действуют в условиях правовой определенности, транспарентности и подотчетности, обеспечивая защиту фундаментальных прав пользователей под контролем как государственных институтов, так и гражданского общества.
В последние годы государства Азиатского региона вырабатывают комплексные модели правового реагирования на распространение дипфейк-технологий, рассматривая их как источник угроз манипулирования общественным сознанием, дезинформации и нарушения прав личности. Несмотря на различия в правовых традициях и институциональных механизмах, в регионе прослеживается общая тенденция к усилению государственного участия в регулировании синтетических медиа, внедрению обязательных требований по идентификации искусственно сгенерированного контента, а также установлению уголовной ответственности за неправомерное использование технологий искусственного интеллекта.
Наиболее развитая и институционально выстроенная система регулирования сформирована в Китайской Народной Республике. С 10 января 2023 года в КНР действуют Положения об управлении синтетическим контентом, утвержденные совместным приказом Государственного управления интернет-информации, Министерства промышленности и информатизации и Министерства общественной безопасности (Приказ № 12). Указанный нормативный акт закрепляет комплекс обязательств для поставщиков услуг, использующих технологии искусственного интеллекта для создания или модификации аудио-, видео- и визуальных материалов.
Ключевым элементом регулирования является требование обязательной идентификации синтетического контента. В соответствии со статьей 17 Положений любая информация, созданная с применением технологий глубокого синтеза, должна сопровождаться четким указанием на ее искусственное происхождение. Одновременно статья 6 прямо запрещает использование дипфейк-сервисов для создания, воспроизведения или распространения ложной новостной информации. Тем самым китайский законодатель закрепляет превентивный запрет на использование технологий глубокого синтеза в целях дезинформации.
Особое внимание уделяется институциональным и техническим механизмам управления рисками. Статьи 7 и 13 устанавливают требования по созданию систем экстренного реагирования, а также регламентируют процедуры выявления, обработки и удаления незаконного контента, включая взаимодействие с уполномоченными государственными органами. Эти нормы корреспондируют с целями регулирования, сформулированными в статье 3, где приоритет отдается защите национальной безопасности и общественных интересов, а также с общим запретом на распространение информации, способной нанести ущерб общественному порядку или государственным интересам. Дополнительно Положения предусматривают скоординированную систему государственного надзора с четким распределением компетенций между органами власти (ст. 3), а также специальные меры по управлению рисками и обеспечению информационной безопасности (ст. 26).
В целом китайский подход можно охарактеризовать как модель технологического нормативизма, при которой административный контроль, технические требования и обязательная маркировка контента интегрированы в единую систему превентивного управления синтетическими медиа. Ответственность провайдеров услуг глубокого синтеза дополнительно опирается на положения Закона о кибербезопасности (2017) и Закона о безопасности данных (2021), что придает регулированию устойчивый и комплексный характер. В целом, «подход законодателя Китая к регулированию дипфейков является наиболее оптимальным и отвечающим требованиям современности, а потому может стать примером построения национального правового регулирования этой сферы» [7].
Сопоставление правового регулирования дипфейков в США, ЕС, КНР свидетельствует о принципиальных различиях в методологических основаниях противодействия злоупотреблениям технологиями глубокого синтеза. В Соединенных Штатах регулирование носит преимущественно децентрализованный и сегментарный характер, реализуясь на уровне отдельных штатов и охватывая ограниченный круг наиболее социально чувствительных сфер. Европейский союз, напротив, формирует комплексную и унифицированную модель, основанную на принципах превентивной прозрачности, ответственности цифровых платформ и процессуальных гарантий защиты прав пользователей. Китайская Народная Республика демонстрирует более жесткий подход, характеризующийся высоким уровнем государственного вмешательства и сочетанием правовых, административных и технологических инструментов контроля.
Анализ зарубежных подходов к правовому регулированию дипфейков послужил основой для разработки определенных правовых инструментов, ориентированных на институциональное управление рисками синтетических медиа: обязательная идентификация синтезированного контента; установление технических и организационных требований к разработчикам систем искусственного интеллекта; формирование прозрачных процедур модерации; обеспечение защиты прав субъектов данных; а также внедрение специализированных механизмов уведомления, апелляции и ответственности цифровых посредников.
Проанализируем российское и казахстанское законодательство именно сквозь призму правового регулирования дипфейков, показывая, какие инструменты уже присутствуют имплементарно, а какие отсутствуют или требуют нормативного развития. Схематично анализ рассматриваемых критериев представлен в таблице.
Таблица – Сравнительно-правовой анализ правового регулирования дипфейков (США, ЕС, КНР, РФ, РК)
|
Правовые инструменты |
США |
ЕС |
КНР |
РК |
РФ |
|
Обязательная идентификация (маркировка) синтезированного контента |
Фрагментарная: отдельные федеральные акты и акты штатов (в основном для политической рекламы и выборов); универсального требования нет |
Обязательная маркировка синтетического контента в соответствии с Artificial Intelligence Act (2024); принцип превентивной прозрачности |
Обязательная маркировка синтетического контента по «Положениям об управлении глубоким синтезом» (2023) |
Обязательная маркировка товаров, работ и услуг, произведенных с использованием ИИ (ст. 21 Закона РК «Об ИИ», 2025) |
Отсутствует универсальное требование; маркировка не закреплена нормативно |
|
Технические и организационные требования к разработчикам ИИ |
Ограниченные; акцент на саморегулирование и отраслевые стандарты |
Дифференцированные требования в зависимости от уровня риска ИИ-систем (AI Act) |
Жесткие требования к провайдерам ИИ, включая контроль обучающих данных и алгоритмов |
Общие принципы управления рисками, безопасности и ответственности; нет специальных требований к генеративным системам |
Отсутствуют специальные требования к разработчикам генеративных моделей |
|
Прозрачные процедуры модерации синтетического контента |
Определяются платформами; государство вмешивается точечно (misinformation, elections) |
Регламентированы в DSA: обязанности платформ по выявлению, удалению и отчетности |
Централизованная модель: платформы обязаны выявлять и удалять дипфейки |
Принципы прозрачности и объяснимости закреплены, но процедуры модерации не детализированы |
Модерация осуществляется по общим нормам; специальных процедур для дипфейков нет |
|
Защита прав субъектов данных / цифровой идентичности |
Фрагментарная защита через privacy law и tort law; нет единого подхода |
Развитая система прав (GDPR): право на удаление, информирование, защиту биометрии |
Обязанность получения согласия лица на использование и изменение биометрических данных |
Принцип защиты данных закреплен, но отсутствуют специальные права на удаление дипфейков |
Общая защита чести, достоинства и персональных данных; цифровая идентичность не выделена |
|
Механизмы уведомления и апелляции |
Зависит от платформ; государственные гарантии минимальны |
Обязательные механизмы уведомления и апелляции (DSA) |
Централизованный контроль, жалобы рассматриваются через государственные механизмы |
Отсутствуют специальные процедуры уведомления и апелляции по дипфейкам |
Универсальных механизмов уведомления и апелляции не предусмотрено |
|
Ответственность цифровых посредников |
Ограниченная ответственность (Section 230 CDA); исключения – узкие |
Дифференцированная ответственность платформ, разработчиков и провайдеров |
Расширенная ответственность платформ и провайдеров |
Ответственность провайдеров предусмотрена, но не разграничены роли разработчиков, поставщиков и платформ |
Ответственность фрагментарная; специальные составы отсутствуют |
В целом, российское и казахстанское законодательство в настоящее время не содержат специальных норм, прямо направленных на регулирование технологий дипфейков и иных форм синтетических медиа. Регулятивное воздействие осуществляется опосредованно – через совокупность норм гражданского, информационного, административного и уголовного права, что свидетельствует о фрагментарном и реактивном характере правового регулирования. Однако принятие Закона Республики Казахстан «Об искусственном интеллекте» от 17 ноября 2025 года знаменует собой важный этап в формировании правовых основ регулирования систем искусственного интеллекта, включая технологии генерации и модификации медиаконтента.
Впервые на уровне национального законодательства Казахстана закрепляется понятие «синтетические результаты деятельности систем искусственного интеллекта», а в п. 1 ст. 21 Закона закреплено прямое и императивное требование маркировать товары, работы и услуги, произведенные или оказываемые с использованием систем искусственного интеллекта. С точки зрения обязательной идентификации (маркировки) синтезированного контента, действующее право не устанавливает универсальной обязанности по обозначению искусственно сгенерированных аудиовизуальных материалов. Федеральный закон РФ от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» оперирует категорией достоверности информации и вводит обязанности по ограничению распространения противоправного контента, однако не разграничивает естественный и синтетический медиаконтент. Российские ученые Н. Ф. Бодров и А. К. Лебедева особо подчеркивают необходимость «установления обязанности технологических компаний и пользователей, создающих генеративный контент, использовать водяные знаки для маркирования контента в целях информирования иных лиц о генеративной природе контента» [5].
Таким образом, механизм маркировки, являющийся ключевым элементом зарубежных моделей регулирования дипфейков, в российском праве отсутствует, что затрудняет превентивное выявление манипулятивных материалов.
В части установления требований к разработчикам и поставщикам систем искусственного интеллекта российское регулирование также носит рамочный характер. Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, утвержденная Указом Президента РФ от 10 октября 2019 г. № 490, и подготавливаемые подходы к регулированию ИИ ориентированы преимущественно на стимулирование инноваций, а не на институциональное управление рисками. Законодательство не содержит специальных обязанностей для разработчиков генеративных моделей в части предотвращения создания дипфейков, внедрения технических средств обнаружения синтетического контента либо ведения учета его использования. В результате ответственность за последствия применения таких технологий фактически переносится на конечных пользователей или распространителей. Закон РК «Об искусственном интеллекте» закрепляет базовые принципы управления рисками, безопасности, ответственности и подконтрольности (статьи 4, 11, 18), однако данные положения носят общий характер и не дифференцируют требования применительно к генеративным системам, создающим синтетические медиа.
Отсутствие специализированных норм, адресованных именно разработчикам и поставщикам генеративных моделей, придает регулированию дипфейков рамочный, а не целенаправленный характер. В этой связи обоснованным представляется предложение о дополнении Закона РК специальной статьей, посвященной регулированию дипфейков, предусматривающей не только обязанность маркировки, но и критерии отнесения контента к дипфейковому, а также требования к его удалению.
Процедуры модерации контента в российской правовой системе возложены преимущественно на владельцев информационных ресурсов и цифровые платформы. Закон № 149-ФЗ и подзаконные акты предусматривают обязанности по удалению запрещенной информации, как и п. 3 ст. 4, ст. 7 Закона РК, однако не устанавливают специальных стандартов модерации именно дипфейков. Отсутствие нормативного разграничения между легальным синтетическим контентом и вредоносными дипфейками приводит к тому, что модерация осуществляется постфактум и в значительной степени на усмотрение платформ, без единых критериев и процедур. Соответственно, необходимо нормативно закрепить обязанность провайдеров выявлять дипфейковый контент на основе утвержденных критериев, документировать решения по модерации и соблюдать установленные сроки реагирования. В данном контексте это позволит рассматривать маркировку как самостоятельный правовой инструмент защиты личности, обеспечивающий баланс между свободой использования технологий синтетических медиа и необходимостью предотвращения злоупотреблений, связанных с искажением идентичности и нарушением прав на персональные и биометрические данные [8].
С точки зрения защиты прав субъектов данных, российское законодательство предоставляет определенные механизмы, которые потенциально применимы к дипфейкам. Так, нормы гражданского права о защите чести, достоинства и деловой репутации, а также право на изображение гражданина (ст. 152 и 152.1 ГК РФ) могут использоваться для защиты лиц, чья цифровая репрезентация была искажена. Вместе с тем данные нормы разрабатывались для традиционных форм распространения информации и не учитывают специфику синтетического медиаконтента, включая сложность доказывания факта искусственной генерации и источника создания дипфейка. В сфере персональных и биометрических данных Федеральный закон «О персональных данных» формально охватывает изображения и голос как биометрические данные, однако не содержит специальных положений, регулирующих их трансформацию с использованием технологий глубокого синтеза. В отличие от китайского подхода, российское право не устанавливает прямой обязанности получения согласия лица на изменение его биометрических характеристик в процессе создания синтетического контента, что создает нормативный пробел в защите цифровой идентичности личности.
Защита прав субъектов данных занимает значимое место в Законе РК «Об искусственном интеллекте». В статьях 4, 10 и 21 подчеркивается приоритет защиты конфиденциальности и персональных данных. Вместе с тем Закон не формирует автономного набора прав, специфически ориентированных на защиту от дипфейков. В частности, отсутствует норма, закрепляющая право субъекта на удаление дипфейкового контента, аналогичное праву на удаление данных, предусмотренному ст. 17 GDPR, а также процедурные гарантии реализации данного права, сопоставимые с механизмами, предусмотренными Digital Services Act. Это свидетельствует о необходимости институционализации права на защиту цифровой идентичности в условиях распространения синтетических медиа.
Механизмы уведомления, апелляции и ответственности цифровых посредников в российском праве развиты преимущественно в контексте противоправной информации в целом. Законодательство предусматривает возможность блокировки ресурсов, удаления контента и привлечения к административной ответственности, однако не формирует специализированной процедуры рассмотрения споров, связанных с дипфейками, включая право субъекта на оперативное уведомление, обжалование решений модераторов и компенсацию причиненного вреда. Ответственность цифровых посредников носит ограниченный характер и, как правило, возникает лишь при неисполнении предписаний государственных органов.
С точки зрения ответственности, Закон РК «Об искусственном интеллекте» закрепляет общий принцип ответственности провайдеров на всех этапах жизненного цикла ИИ и допускает возмещение вреда по аналогии с гражданским законодательством. Однако в Законе отсутствует четкое разграничение статусов и обязанностей разработчиков моделей ИИ, поставщиков решений и платформ-посредников.
Таким образом, анализ российского законодательства показывает, что отдельные элементы институционального управления рисками синтетических медиа присутствуют лишь фрагментарно и не образуют целостного правового механизма. Отсутствие нормативного определения дипфейка, обязательной маркировки, специальных требований к разработчикам ИИ и процедур защиты цифровой идентичности свидетельствует о необходимости перехода от косвенного регулирования к формированию самостоятельного правового режима синтетического медиаконтента. Именно в этом направлении представляется целесообразным развитие российской модели правового регулирования дипфейков с учетом зарубежного опыта и национальных правовых традиций.
Закон Республики Казахстан «Об искусственном интеллекте» интегрирует отдельные элементы модели превентивной прозрачности, сформированной под влиянием европейского и азиатского опыта, однако в целом остается рамочным технологическим актом, а не специализированным инструментом комплексного регулирования дипфейков. Его дальнейшее развитие в направлении детализации процедур модерации, закрепления специальных прав субъектов данных и дифференциации ответственности цифровых посредников позволит приблизить казахстанскую модель к современным международным стандартам и обеспечить баланс между развитием инноваций, защитой прав человека и требованиями национальной безопасности.
Сравнительный анализ показывает, что наиболее институционально выстроенные модели правового регулирования дипфейков сформированы в Европейском союзе и Китайской Народной Республике, где обязательная маркировка, дифференцированная ответственность и процедурная прозрачность образуют целостный правовой механизм. Казахстанская модель занимает промежуточное положение, интегрируя элементы превентивной прозрачности, но сохраняя рамочный характер регулирования. Российская Федерация и США демонстрируют фрагментарный подход, основанный преимущественно на косвенном применении общих норм и саморегулировании, что снижает эффективность управления рисками синтетических медиа.
1. Бодров Н. Ф., Лебедева А. К. Понятие дипфейка в российском праве, классификация дипфейков и вопросы их правового регулирования // Юридические исследования. 2023. № 11. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ponyatie-dipfeyka-v-rossiyskom-prave-klassifikatsiya-dipfeykov-i-voprosy-ih-pravovogo-regulirovaniya (дата обращения: 03.02.2026). DOI:https://doi.org/10.25136/2409-7136.2023.11.69014.
2. Meskys E., Kalpokienė J., Jurcys P., Liaudanskas A. Regulating Deep Fakes: Legal and Ethical Considerations // Journal of Intellectual Property Law & Practice. 2020. Vol. 15. Issue 1. P. 24-31. URL: https://ssrn.com/abstract=3497144 (дата обращения: 04.02.2026). DOIhttps://doi.org/10.1093/jiplp/jpz167.
3. Токолов А. В. Правовое регулирование дипфейков // Вестник экономической безопасности. 2025. № 2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/pravovoe-regulirovanie-dipfeykov (дата обращения: 05.02.2026). DOI:https://doi.org/10.24412/2414-3995-2025-2-141-147.
4. Добробаба М. Б. Дипфейки как угроза правам человека // Lex Russica. 2022. № 11 (192). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/dipfeyki-kak-ugroza-pravam-cheloveka (дата обращения: 06.02.2026). DOI:https://doi.org/10.17803/1729-5920.2022.192.11.112-119.
5. Бодров Н. Ф., Лебедева А. К. Перспективы правового регулирования и алгоритм маркировки генеративного контента // Пенитенциарная наука. 2024. № 4 (68). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/perspektivy-pravovogo-regulirovaniya-i-algoritm-markirovki-generativnogo-kontenta (дата обращения: 08.02.2026). DOI:https://doi.org/10.46741/2686-9764.2024.68.4.001.
6. Romero Moreno F. Generative AI and deepfakes: a human rights approach to tackling harmful content // International Review of Law, Computers & Technology. 2024. Vol. 38. No. 3. P. 297-326. DOIhttps://doi.org/10.13140/RG.2.2.20397.05604.
7. Дремлюга Р. И., Моисейцев В. В., Парин Д. В., Романова Л. И. Национальное правовое регулирование использования и распространения реалистичных аудиовизуальных поддельных материалов (deepfake): опыт Китая // Азиатско-Тихоокеанский регион: экономика, политика, право. 2022. № 4. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/natsionalnoe-pravovoe-regulirovanie-ispolzovaniya-i-rasprostraneniya-realistichnyh-audiovizualnyh-poddelnyh-materialov-deepfake (дата обращения: 05.02.2026). DOI:https://doi.org/10.24866/1813-3274/2022-4/91-104.
8. Виноградов В. А., Кузнецова Д. В. Зарубежный опыт правового регулирования технологии «дипфейк» // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2024. № 2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/zarubezhnyy-opyt-pravovogo-regulirovaniya-tehnologii-dipfeyk (дата обращения: 08.02.2026). DOI:https://doi.org/10.17323/2072-8166.2024.2.215.240.
